Из воспоминаний бывшего узника

В книге Валентины Зобовой “Дорогами ада. Записки пропавшего без вести” есть глава, посвященная пагегяйскому концлагерю ОФЛАГ-53, который называют филиалом Бухенвальда. Мы решили опубликовать эту часть нелегкого пути офицера-пограничника Павла Зобова.

Капитан Зобов П. А.

И только небо над головой…

В самом разгаре лето 41‑ого. Задумчиво шумят высокие, многолетние сосны; пение птиц уже не такое игривое, как по весне, — пернатые выращивают потомство, набираются сил перед дальним перелётом; на солнечных полянах поспевает лесная ягода — земляника, черника, малина… Всё это очень близко и неизмеримо далеко…
Измученные, голодные, обессилевшие люди в изорванном обмундировании, раненые в грязных, давно не менявшихся повязках сидят, лежат, бродят в загонах, разделённых оградой из колючей проволоки. В одном таком загоне — русские, в другом — украинцы, в третьем — «азиаты»: узбеки, таджики, киргизы… Отдельно командирский состав, отдельно рядовые.
Это — ОФЛАГ-53, офицерский лагерь-накопитель для советских военнопленных, филиал Бухенвальдского концлагеря, как он значился в официальных немецких документах, о чём мы узнали уже позднее.
Волею трагических военных событий и немецкого конвоя я, капитан погранвойск Красной армии, и мои сослуживцы лейтенант М. Кузьмичёв, старший лейтенант А. Компасов, капитаны В. Сапронов и Л. Дубровский в июле 1941 года оказались в этом гиблом месте.

Марк Кузьмичев

В лагере нет ни бараков, ни лазарета, ни медпункта. Тысячи пленных круглосуточно находятся под открытым небом. Под солнцем и звёздами. Под нестерпимым зноем и проливным дождём. Под нацеленными с вышек дулами автоматов и пулемётов.
Люди пытаются как‑то приспособиться — голыми руками роют в песчаной земле ямы-норы, из сучьев строят подобие шалашей, кооперируются, чтобы под одной шинелью или плащ-палаткой скоротать ночь, укрыться от дождя.
У меня нет ничего — с первого дня войны в одной летней гимнастерке. Подстелить нечего, укрыться нечем. В таком же положении Марк Кузьмичёв и Андрей Компасов. Плащ есть только у Виктора Сапронова. Он и предложил не зарываться в песок — ни тепла, ни удобства, а от набившегося песка за день не отряхнёшься. Лучше спать на земле, она за день прогревается и долго не остывает, отдавая тепло. Ложились вплотную друг к другу и накрывались плащом. Виктор как владелец плаща посередине, а мы сбоку, по краям. Полностью укрыться четверым не получалось, потому во время дождя плащ помогал мало, но всё же это лучше, чем ничего.
Раненым и больным фашисты никакой помощи не оказывают. Зачем? По понятиям гитлеровцев пленные — никто, особенно раненые. Биомасса, подлежащая уничтожению! Издевательски говорят: «Довольствуйтесь воздухом, сосняк рядом, дышите глубже, сколько хотите. Запрета нет! А умрёте — невелика потеря. Армия Фюрера победным маршем продвигается вглубь страны, скоро до Москвы дойдёт, так что лагерю не пустовать — пополнение советскими военнопленными обеспечено!»
И лагерь, занимавший площадь около 36 гектаров, пополнялся. С интервалом в 5‑6 дней поступали тысячные партии военнопленных — командиров и рядовых Красной армии. Их лишали всего: еды, человеческого обращения, сострадания. Они становились бесправными существами, обречёнными на смерть  — кто скорую, кто долгую и мучительную.
Наши военные медики, попавшие в плен, не могли оказать полноценную помощь раненым и больным. У них не было ни ­медикаментов, ни перевязочного материала — часть израсходована до пленения, оставшееся отобрали немцы. Запущенные, загноившиеся раны медики были вынуждены обрабатывать варварским способом — прокалённым на огне ножом удаляли засевшие пули, застрявшие мелкие осколки и раздробленные кости, копошившихся в ранах червей и личинок насекомых, прижигали нарывы и гнойники.
Такую мучительную операцию перенёс и старший лейтенант Иван Высоцкий. В плен он попал тяжело раненым — во время стычки с немцами осколки шрапнели посекли ему плечи и шею. Находившийся рядом боец-пограничник наспех сделал ему перевязку. Когда группа пограничников, отстреливаясь, уходила от наседавших фашистов, боец не оставил раненного командира, а тащил на себе. Тогда не всем удалось прорваться через вражеское кольцо: кто‑то погиб, кто‑то попал в плен. В числе последних оказались и Высоцкий, и боец, пограничник-первогодок. Благодаря этому простому русскому парню Высоцкий остался жив. Во время многодневного этапирования военнопленных боец поддерживал обессилевшего раненого, не давал ему упасть  — упавших пленных немецкие конвоиры тут же пристреливали. Боец засвидетельствовал немцам, что Иван Высоцкий тоже рядовой 105‑ого стрелкового полка. Так иногда называли попавшие в плен пограничники свой 105‑ый Кретингский погранотряд, так как гитлеровцы особенно нетерпимо и жестоко относились к пограничникам, ведь энкэвэдисты, чекисты — злейшие враги Рейха!
Здесь, в многотысячном лагере, боец по‑прежнему находился рядом со своим командиром, заботился о нём, сумел разыскать в массе пленных врача, и тот, как мог, обработал воспалённые, зловонные раны Высоцкого, спас его от общего заражения.
Сколько усилий боец прилагал, чтобы раздобыть еду! В условиях лагеря это была трудноразрешимая задача. Рацион предусматривался скуднейший: один раз в день, а то и в два дня выдавали 100‑150 граммов эрзац-хлеба, черпак «супа» из ботвы картофеля, моркови, свеклы и других пищевых отходов. Варили это блюдо в котлах полевой кухни немецкие солдаты. Им помогали несколько пленных, назначаемых старшим по лагерю. Месиво «повар» наливал по черпаку в подставленные котелки, миски, какие‑то банки. У кого отсутствовала посуда, получали «обед» в собственную фуражку, пилотку или противогазную сумку.
Охрана лагеря, наблюдая, как едят скотское месиво бойцы и командиры Красной армии, хохочет, потешается, отпускает мерзкие шуточки. Ради развлечения и потехи они нередко выбивали из рук какого‑нибудь пленного миску с едой, содержимое выливалось, и взрослый человек подбирал остатки варева с земли, плакал от унижения. Плакал, потому что голоден, потому что у него нет ничего, кроме этого месива, потому что ему больше ничего не дадут…
Садистское глумление и издевательство над подневольными людьми, загнанными за многорядную колючую проволоку, мучило не меньше, чем чувство постоянного голода.
На территории лагеря не осталось ни травинки, ни листика. Кора деревьев обглодана на высоту вытянутой руки. Всё растущее, ползающее, летающее съедено голодными людьми. Ни брезгливости, ни отвращения. Ели всё…
Однажды ранним утром Андрей Компасов поймал ежа, на свою беду забежавшего за проволочное ограждение. Держа убитого ёжика за задние лапки, Андрей горько пошутил:
— Вот и завтрак! Разводите костерок, ребята, будем ежовый шашлычок готовить.
Мы собрали какие‑то сухие веточки, обрывки бумажек и на этом слабом огоньке в неглубокой ямке изжарили ежа. Разделили по‑братски и съели, только иголочки остались. Никто из нас не поморщился. «Соседи» по ночёвке позавидовали: повезло пограничникам — ежа «завалили»! Стыдно, унизительно…
Гитлеровцы стремились сломить пленного морально, подавить его личность, физически уничтожить. Не укладывалось в сознании, как соотечественники Гёте, Гейне, Гегеля способны на бессмысленные жестокости, изуверские мучительства.
Только за полтора месяца существования ОФЛАГ-53 гитлеровцы уничтожили более 10 тысяч человек. В основном, комиссаров, политруков, коммунистов, евреев. Обречённых уводили в лесную ложбинку неподалёку от лагеря и расстреливали. Автоматные и одиночные выстрелы слышались на протяжении многих часов. Каждый из нас понимал, что в любой момент может оказаться в очередной партии военнопленных, отправляемых на уничтожение.
На больных и тяжелораненых немцы патронов не тратили, их закалывали штыками, забивали дубинками и сапёрными лопатками. Это называли проведением медицинской профилактики… Насмерть забили молоденького лейтенанта-пехотинца Володю Васильева, недавнего выпускника Саратовского военного училища за то, что не встал по команде мордатого охранника. Не мог он встать — болел и в бреду звал маму. Этот красивый мальчик не успел ещё пожить, а его забили до смерти… Мы пытались заступиться за Володю, что вызвало у немцев вначале оторопь, затем звериную, лютую злобу за неповиновение и «бунт». Какой бунт? Проявление человечности?! Против дубинок и резиновых шлангов сытых мордоворотов у нас были лишь собственные кулаки и ненависть. «Бунт» прекратили пулемётные очереди со сторожевой вышки. Они уложили людей на землю. Наша четвёрка уцелела. Кто‑то из пленных отделался лёгким ранением и испугом, а кто‑то не смог подняться с песчаной земли ОФЛАГа. Они нашли покой под бугром длинной братской могилы, пополнив списки без вести пропавших…
Охранники лагеря не только сами усовершенствовали навыки убийц. Они натаскивали овчарок на красноармейцах, преимущественно из «азиатского» сектора. Выходцев из Азии, как и евреев, считали неполноценной нацией, подлежащей немедленному уничтожению.
Для Гитлера и его своры кто не ариец, тот унтерменш, не достоин жизни! Уму непостижимо — целенаправленное истребление народа!
С немецкой педантичностью в лагере вёлся учет прибывавших и уничтоженных военнопленных.
Лагерные канцеляристы не переутомляют себя работой — в течение дня заполняют учётные карточки сорока-пятидесяти пленных. Зарегистрированные получают «статус» жителя лагеря. Их переводят в «правильный» сектор: командирский, рядовой, украинский, «азиатский». Еврейского сектора нет. Евреев убивают и расстреливают сразу. Вот такой нацистский порядок!
В каком бы секторе-загоне не находился пленный, везде одно и то же — побои, голод, унижение и смерть. В этом сущность фашизма.
Однажды к воротам нашего командирского сектора подошли два охранника. Отсчитали десять человек и увели к комендантскому дому, где располагалась кровавая бухгалтерия лагеря.
Недоумевали — зачем? Для чего? Ведь нас уже не единожды считали и пересчитывали. Оказывается, потребовалось уточнение данных о количестве командиров, находящихся среди общего числа военнопленных, загнанных за колючую проволоку этого лагеря-накопителя, так как готовилась первая партия пленных для отправки вглубь Германии. Называли какой‑то номерной лагерь не то в Баварии, не то в Саксонии. Что он из себя представлял, никто из нас не знал: тюрьма, острог, крепость или такой же «санаторий» под открытым небом, как и пагегяйский ОФЛАГ-53?
Тяжко, мучительно тяжко сознавать, что нахожусь в плену, в лапах врага, с которым ожесточённо сражаются наши воины. А я в плену… У меня нет ни оружия, ни свободы. И я не могу защитить ни себя, ни свою семью, ни свою страну. Я — пленный…
Умом понимаю, что войн без плена не бывает, но от этого не становится легче. Военный плен — трагедия для каждого воина, будь он рядовой или командир.
В мирное время мы жили с понятием, что советский человек, тем более коммунист врагу не сдаётся. Он либо побеждает, либо погибает. А я, кадровый командир, коммунист с 1924 года, оказался в лапах врага, да ещё какого — гитлеровских фашистов.
Что же я сделал не так? Почему не застрелился? Струсил? Нет, не струсил! Считал и считаю, что в самоубийстве нет смысла. Немного геройства в том, чтобы пустить пулю в висок. Сделать это просто — нажал курок и нет тебя! Да и нечем было застрелиться — последнюю пулю израсходовал на немца, навалившегося на Марка. Та последняя пуля спасла от смерти Кузьмичёва. А может, она убила и ещё чью‑то смерть, останься тот немчура в живых? Так что самоубийство — это помощь врагу, потому что становится меньше ещё на одну боевую единицу. Хотя… хотя какая из меня сейчас боевая единица? Я — военнопленный. А боевой, военной единицей был там, на границе, когда вместе с бойцами и командирами 11‑ой погранзаставы отражал атаки немцев, когда отбивался от белоповязочников, когда убил гитлеровца, спася жизнь своего товарища.
Не знаю, как долго буду находиться за колючей проволокой, удастся ли бежать, хватит ли сил выжить. Не думаю, что в других лагерях для военнопленных существуют иные условия и проявляется гуманное отношение к советским невольникам.
Страшное, унизительное слово — невольник. Но как бы ни сложилось в дальнейшем пребывание в плену, нельзя падать духом, нельзя терять надежды на избавление, нельзя терять чести даже в бесчестии.

Отправка в Германию

Настал день отправки первой партии военнопленных вглубь Германии. Первую тысячу пленных построили в колонну по пять человек в ряд.
Мы, пограничники, старались держаться вместе или хотя бы поблизости друг к другу. Во время построения лейтенант М. ­Кузьмичёв, старший лейтенант А. Компасов, капитаны Л. Дубровский, В. Сапронов и я сумели встать в одну пятёрку. Неподалеку оказалось несколько пятёрок пограничников из соседнего 106‑го погранотряда.
Сопровождающий конвой принял колонну, и тысячная лента пленных вышла за ворота ОФЛАГа.
Было раннее утро. Клочья предрассветного тумана медленно уползали вглубь леса, цеплялись за кусты, клубились в придорожных канавах, холодили тело. Летняя гимнастерка не грела. Подзнабливало, но не столько от утренней прохлады, сколько от чувства безысходности и полной зависимости от немецких солдат, от сознания, что я — пленный. К тому же неимоверно хотелось есть. С позавчерашнего дня во рту не было ни крошки. Сейчас бы стакан терпкого чая или хотя бы кружку кипятка… Размечтался! Терпи, капитан, не раскисай, коль уж угодил в плен — не хнычь!
Колонна вошла в черту города. Безлюдно. Жители Погегена ещё досматривают сладкие утренние сны.
Хозяева частных магазинчиков и лавок, позёвывая, не спеша поднимают жалюзи на окнах-витринах, отпирают двери, раскладывают товар на столиках-прилавках, готовятся к торговле. С любопытством смотрят на колонну пленных, подгоняемых солдатами-конвоирами и рвущимися с поводка овчарками.
Из ближайшей пекарни дохнуло свежеиспечённой сдобой. Сглотнул голодную слюну, больно свело пустой желудок.
Краснощёкий, толстый немец, хозяин пекарни вынес плетёную корзинку с ароматными, румяными булочками, сайками, рогаликами. Неужели нам? Как бы не так! Для своих соотечественников, солдат-конвоиров. Поинтересовался:
— Куда гоните это русское стадо?
— На отправку в стационарный концлагерь, а то засиделись в ОФЛАГе. Бездельничают. Пусть на благо фатерлянда поработают.
— И то верно, — согласился пекарь. — Как у большевиков говорят: «Кто не работает, тот не ест!» Нечего на дармовщину питаться, — с апломбом изрёк толстяк. — Еду нужно заработать! Ну, до свидания, ребята. Смотрите в оба, доведите этот сброд, куда приказано.
Забирая пустую корзинку, добавил:
— Заходите на обратном пути. Хлеб к тому времени испечётся. Захватите пару буханочек для коменданта, да и себе что‑нибудь возьмёте. Пока! — и он вперевалочку пошёл к своему дому-пекарне.
Дубровский хорошо знал немецкий язык и тихо переводил нам доносившийся разговор немцев. Марк зло сказал:
— Этому бы красномордому пузану лагерную «сдобу», может, тогда вспомнил бы и другой лозунг о солидарности трудящихся.
Я рассмеялся:
— О чём ты, Марк? Какая солидарность? Нашёл пролетария — хозяина пекарни! Он за счёт своих работников разжирел, а ты о солидарности толкуешь. Сытый голодного не разумеет, так ещё моя бабушка-батрачка говорила. — И чтобы как‑то смягчить разговор, со вздохом добавил: — А булочки‑то вкусные были…
На что Сапронов буркнул:
— А ты их ел?
— Конечно, ел. Но не немецкие, а свои. Моя Мария прекрасные булочки пекла и наши сибирские шаньги готовила…
— Не трави, капитан, душу, — взмолился Виктор.
Кто‑то из идущих за нами пошутил:
— Чудеса! У Сапронова от голода не желудок бурчит, а душа страдает.
— Эх, хотя бы одну саечку сжевать…
— На счёт саечек-булочек сомневаюсь, их нам не скоро придётся жевать. А вот дубинку Костолома можем уже сейчас отведать, — сказал я, увидев, как старший конвоир торопится нагнать колонну.
— Налопался сдобы, сейчас будет «порядок» наводить, — передёрнул плечами Компасов, идущий с края пятёрки.
Старшего конвоира в чине ефрейтора пленные между собой называли «Костоломом». Дубинкой он владел отменно. Одним ударом валил пленного, перебивал руки, калечил ноги. Опыт он имел немалый. В охране служил не один год, прошёл практику в концлагерях, сначала на своих же немцах-заключённых обучался, а теперь «совершенствуется» на советских военнопленных.
Ещё издали Костолом заорал:
— Подтянуться! Плетётесь, как на похоронах. Ускорения захотели, русские свиньи? — И его увесистая дубинка опустилась на плечи ближайшего пленного.
Подгоняемая конвоем колонна добежала до станции.

Станция в Пагегяй

Там на железнодорожных путях уже стоял состав, готовый к отправке: около двадцати товарных вагонов для пленных и один пассажирский для сопровождающей команды. Двери всех вагонов были открыты, а вентиляционные люки, заменявшие окна, заделаны металлическими решётками.
Посадку производили одновременно во все вагоны. У каждой двери стояло по три солдата-конвоира. Один из них ножом срезал у пленных брючные пуговицы, а двое других прикладами подталкивали людей на подвешенную к вагону стремянку. Казалось невозможным в двухосные небольшие вагоны втиснуть по 60 человек, однако втиснули! При помощи тычков и прикладов…
Внутри вагона — никаких нар или скамеек, никакой подстилки — голый, грязный пол.
Погрузка закончилась. Двери со скрежетом задвинули, оставив небольшие щели для циркуляции воздуха.
Прозвучал свисток паровоза. Лязгнули сцепления вагонов, и состав, набирая скорость, двинулся на запад, в Германию, в нашу неволю.

Метки: , , . Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *