Разве можно такое забыть?

Воропаева (Платонова) Нина Ивановна

Родилась в 1922 году. В годы войны прошла через концентрационные лагеря Саласпилс, Терезиенштадт, Дахау. После освобождения вернулась в СССР, где работала учителем русского языка и литературы.

В июне 1941 года я впервые ехала в Литву. Для меня это была своего рода заграничная поездка. Литва в прошлом буржуазная республика, в 1940 году вошла в состав Советского Союза. Меня это не напрягало — одна общая страна, одни законы и порядки. Не беспокоилась и о жилье. Еду не на авось, а к родной сестре. Она — жена пограничника и живет в городе с необычным для меня названием Паланга. Буду месяц купаться в Балтийском море, которого ни разу в своей жизни не видела, загорать, бродить по берегу и собирать янтарь, эти солнечные капельки застывшей смолы.
Было мне в ту пору девятнадцать лет. Самый расцвет юности: школа окончена, за плечами курс педагогического института. Впереди вся жизнь, полная радости, счастья, светлых надежд!
Поезд, весело перестукивая на стыках, наматывал километр за километром, увозя меня все дальше и дальше от родных мест — тихого провинциального городка Углича.
Проехали белорусские Полоцк, Молодечно, Сморгонь. Замелькали литовские хутора с заплаточками индивидуальных земельных наделов.
В Вильнюсе, старинном и красивом городе, пересела на поезд, идущий до конечного пограничного города Кретинги. Там, как писала сестра, она меня встретит, и за каких‑то полчаса езды на легковушке будем в Паланге.
Вагон мягко покачивало. Проводница разносила терпкий чай с кусочками голубоватого рафинада, спокойно и привычно объявляла станции-остановки: Кайшядорис, Кедайняй, Радвилишкис. Подъезжали к Шяуляй. Было утро 22 июня.
Хлопнули двери тамбура. По проходу вагона торопливо шла взволнованная проводница, дрожащим голосом объявляла: «Шяуляй. Всем пассажирам подготовиться к высадке. Поезд дальше не пойдет. Шяуляй. Всем пассажирам подготовиться к высадке… Шяуляй…»
В вагоне поднялся галдеж, суета. Все торопливо начали собирать вещи. Окружили проводницу, требовали объяснения. «Да не знаю я толком, что произошло. Диспетчер передал — нападение немцев. Посторонитесь, пожалуйста. Дайте пройти, — чуть не плача просила проводница. — Пропустите, пожалуйста. Мне нужно двери открыть».
Поезд замедлил ход. Остановился у семафора. Путь на станцию был закрыт. Вместе со всеми я вышла из вагона. Держа в руке небольшой чемодан с летними нарядами, в толпе растерянных и испуганных пассажиров побежала к вокзалу. Надеялась поскорее вернуться в свой тихий городок. Но сделать это не удалось. Кассы не работали. Когда и куда пойдут поезда — неизвестно. Добиться ясности не у кого. Беготня, суета, неразбериха.
Завыли сирены. Самолеты со свастикой на крыльях приближались к станции. Упали первые бомбы. Загорелись вагоны на запасных путях, взлетели на воздух цистерны с горючим, едкий дым окутал здание вокзала. Все вокруг грохотало, взрывалось, горело.
Так закончилась моя радостная поездка к морю. Закончилась моя беззаботная, прекрасная юность. Началась иная жизнь, полная тревог, опасностей, горя, непредсказуемости. Пришла война.
Я, как и все, бегала по железнодорожным путям станции, пыталась забраться в любой вагон любого поезда, только бы поскорее выбраться из этого ада. Но меня отталкивали, отшвыривали более сильные. Я падала. Поднималась и опять в животном страхе пробивалась, лезла к дверям вагонов. Поезд, увешанный счастливчиками, трогался, набирал скорость. Кто‑то срывался с подножки, кто‑то протискивался внутрь вагона. Я оставалась.
К станции на большой скорости подошел состав, собранный из разных вагонов: пассажирских, товарных простых и пульманов, нескольких открытых платформ. На крышах некоторых вагонов установлены зенитки. В дверях вооруженные военные. Кто‑то сказал, что это поезд с семьями военнослужащих, который с трудом вырвался из Кретинги, что обстановка на границе сложная, по всему приграничью идут бои. Возможно, немцы скоро будут в Шяуляе. Это подстегнуло людей, они бросились штурмовать состав, пытались силой войти в вагоны. Военные не пускали. Сдержанно говорили: «Отойдите! Не положено! Отойдите! Будет подан дополнительный вагон. Отойдите!»
Действительно, через какое‑то время к хвосту состава прицепили теплушку. Толпа ринулась к ней. Началась давка. Я поняла, что и на этот раз мне не удастся забраться в вагон. Затопчут, изувечат.
Состав дернулся, лязгнули буфера. Без гудка поезд тихо тронулся с места. Понимая, что больше поездов не будет и я останусь одна в этом хаосе, я в отчаянии забросила чемодан в раскрытую дверь теплушки, поравнявшейся со мной, уцепилась за железную скобу подвесной лесенки. Но подтянуться и влезть в вагон у меня не хватило сил. Я пошла по перрону рядом с вагоном. Поезд постепенно увеличивал скорость. Я тоже ускорила шаг. Потом побежала. Понимала, что долго не выдержу. Когда закончится платформа перрона, я свалюсь под колеса. В последний миг меня рывком втянули в вагон, протащили по корявому полу подальше от дверей.
Ободранные до крови коленки нестерпимо болели. Болели руки, ныли ключицы. Но я ехала! Сидела на полу вагона, плакала, улыбалась и, как заведенная, твердила: «Спасибо, спасибо, спасибо…»
Кто‑то подал кружку воды, кто‑то подвинул мне мой чемоданишко. Молоденький боец-пограничник, наверное, мой ровесник, предложил индивидуальный пакет, чтобы перевязала кровоточащие коленки. Сидевшая рядом со мной женщина строго сказала: «Убери. Может самому понадобиться. Обойдемся подручными средствами». Она оторвала две полоски от пеленки. Промыла раны и ссадины марганцовкой, смазала зеленкой, забинтовала. Пошутила: «Можешь, красавица, новый забег делать!»
Я все еще не верила, что выбралась из Шяуляя. Куда еду, было безразлично, только бы подальше от полыхающего и грохочущего Шяуляя. Как все сложится в дальнейшем, старалась не думать. Несказанно была благодарна этим незнакомым попутчикам — взяли с собой, по‑доброму относятся, успокаивают.
Паровоз натужно пыхтел, тянул состав без остановок. Миновали Йонишкес, последнюю крупную железнодорожную станцию на территории Литвы. До Елгавы оставалось несколько перегонов. Там, как говорили женщины, всех покормят и отправят вглубь страны.
Я дремала, прислонившись спиной к пыльной стенке вагона. Боль в ногах затихала. Раздался грохот, вагон резко тряхнуло. Состав остановился. Налетевшие немецкие самолеты обстреливали и бомбили наш поезд. Бомбы взрывали землю, поднимали черные столбы впереди паровоза, рвались около вагонов, корежили рельсы. Люди выпрыгивали из вагонов, спасаясь от огня, метались по чистому полю — ни спрятаться, ни укрыться. Падали, скошенные осколками и пулями. Немецкие летчики, делая заход за заходом, расстреливали беззащитных людей. Наконец, сделав еще один круг над полем, самолеты улетели.
На искореженных рельсах догорали вагоны, со свистом вырывались клубы пара из простреленного тендера паровоза, завалившегося в кювет насыпи. Стонали раненые. Метались и кричали женщины и дети.
Мало кто уцелел тогда. Живые еле шли по шпалам в сторону города, мертвые и раненые остались в поле, у разбитого состава.
Показался переезд. Обрадовались — там люди! Прибавили шагу. У шлагбаума топтались вооруженные немцы. Приказали остановиться. Под конвоем отправили в лагерь-накопитель под Елгавой. Так я на четыре года стала узницей гитлеровских концлагерей.
Я прошла через чистилище Саласпилса, Терезинштадта, была в Дахау. Названия концлагерей менялись, но условия содержания узников везде были одинаковыми: переполненные бараки, каторжный, непосильный труд, побои, постоянное чувство голода. Есть хотелось даже во сне. Работающему выдавали 150 граммов эрзац-хлеба, пол-литра варева. Неработающему, например, ребенку полагалось 75 граммов суррогатного хлеба и черпачок баланды. Мог ли человек долго продержаться на таком рационе?
Немецкие «специалисты» путем опытов и наблюдений рассчитали — человек при таком питании может оставаться в живых до трех месяцев. Затем — полное истощение и смерть. Мертвых сбрасывали в общую яму-могилу или сжигали в крематориях.
Страшная участь ждала детей, самых незащищенных и уязвимых. Они погибали не только от голода. Лагерные врачи для «развития» науки ставили над ними изуверские опыты. Регулярно брали кровь для нужд немецких госпиталей. К тому же «ученые» считали, что детская кровь омолаживает организм взрослого.
Из лагерных ревиров-лазаретов и лабораторий ежедневно выносили огромные корзины с детскими трупиками. Их худенькие, почти прозрачные тельца, изуродованные, в язвах и кровоподтеках отправляли на утилизацию — в крематорий. Детские невинные души уходили в небеса смрадным дымом. Золу, просеяв от несгоревших костей, упаковывали в стандартные мешки, продавали бауэрам для удобрения полей, на которых работали истощенные рабы-остарбайтеры. Они умирали. Их отправляли на утилизацию. Шел дьявольский круговорот смерти! Чтобы покупатели не сомневались в качестве «удобрения», на мешках с золой ставили черный броский штамп: Дахау, Хелмно, Майданек…
Несгоревшие кости не выбрасывали. Они тоже шли на удобрение. Их перемалывали в муку и… продавали. Иногда команда «мукомолов» не успевала доводить «товар» до нужной кондиции, тогда «второсортное» удобрение шло по более низкой цене. И его тоже покупали.
Как‑то в конце марта или начале апреля 1943 года в Дахау доставили большую партию новых узников. Привезли их, кажется, из Чехословакии. В лагерной бухгалтерии, видимо, произошел какой‑то сбой. Число прибывших превышало постоянную норму «жителей» лагеря, и крематории не справлялись с «работой». Образовался запас человеческих жизней. «Ошибку» исправили быстро. Из бараков погнали истощенных «старожилов» на внеплановую санобработку. Все знали, что это означает — газовая камера, смерть, крематорий… В освободившиеся бараки загнали вновь прибывших заключенных. Страшный лагерный баланс сошелся! Крематории заработали в обычном режиме, без перебоев.
Несмотря на то, что в фашистских концлагерях я находилась с сорок первого года, у меня, к счастью, оставались еще кое‑какие силы, чтобы работать и не быть зачисленной в отряд «доходяг». Из Дахау меня посылали на сельскохозяйственные работы к местным бауэрам.
В начале мая 1943 года с двумя напарницами готовили землю под посадку картофеля. Командовал и наблюдал за нами помощник хозяина герр «Элефант» — толстый, слоноподобный, астматичный немец. Настоящее его имя — Иоганн Шриде, но мы между собой называли его элефантом (слоном). Характер у него был препакостный. Он постоянно придирался, наказывал. Мог ударить и без всякого повода. Терпели и придирки, и побои. Ненавидели его, но открыто недовольства не проявляли. Могли за непослушание отправить на отсидку в лагерный карцер и, что страшнее, перевести в бригаду штрафников. А это верная смерть.
«Элефант» считал себя неотразимым, настоящим арийцем. Удивлялся, почему мы не принимаем его «ухаживания». За «любовь» обещал дополнительный кусок хлеба и ­послабление в ­работе. Какая любовь! Мы отбивались от его «ухаживаний», убегали, прятались. Хозяин, герр Франц Брунер, заступался за нас. И не потому, что сочувствовал или жалел. «Элефант» мешал работе, а расчетливый Франц не терпел ни малейшего сбоя в графике работ — это потеря прибыли! Так что в какой‑то мере мы были под хозяйской защитой.
Вспаханное поле разметили длинными, ровными бороздами. Ждали, когда «Элефант» привезет семена и удобрение, чтобы приступить к посадке раннего картофеля. Он что‑то задерживался, чему мы были рады. Могли немного отдохнуть.
Наконец, показался грузовичок. Герр «Элефант» еще издали начал орать на нас, обзывал русскими ленивыми свиньями, по которым давно плачет петля, так как пули мы не достойны. Велел выгружать привезенное. Приступили к работе. Выгрузили несколько больших кусков брезента, раму, обтянутую мелкой металлической сеткой и пять мешков с удобрением. На них стоял штамп — черный орел со свастикой в когтях и крупная надпись «Дахау». Обмерло сердце. Значит, там зола крематория, прах наших товарищей и, может быть, маленькой Терезки Вайтиковской, которая не вернулась из ревира, куда ее отвели на «обследование».
Мы стояли у мешков и не могли заставить себя развязать их… Удар кнута «Элефанта» вернул нас в рабочее состояние. Кнутом он владел мастерски. Наливаясь злобой, «Элефант» пригрозил, что если мы сейчас же не начнем работать, то он пустит нас на удобрение. И мы принялись за страшную работу. Совковой лопатой бросали содержимое мешков на сито-грохот. Трясли его. Зола сыпалась рыхлой серой кучкой на брезент. Берцовые, лучевые кости, зубы, расплавившиеся красноармейские пуговицы и прочий «мусор» складывали в отдельный мешок. «Элефант» отвезет его в лагерь на «склад готовой продукции». Взамен получит мешок «чистой» золы…
В «мусоре» увидела полурасплавившийся серебряный крестик. На нем сохранились буквы «Т» и «V» — инициалы имени и фамилии. Такой крестик я видела на тоненькой шейке Терезки. Она часто целовала его и говорила, что это подарок ее матуси.
Я спрятала крестик за обшлаг куртки и продолжала механически трясти сито. Зола сыпалась на брезент, стучали по раме несгоревшие кости. В груди стучало мое сердце, переполненное ненавистью к извергам… Разве можно такое забыть? Разве можно такое простить?..

г. Углич
Российская Федерация
22.07.1996

Из книги “Мы выжили чудом: воспоминания узников фашистских концлагерей” / Сост. В. Зобова, А. Грейчус, А. Барабаш

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *