Нас убивал фашизм

Емельянов Игорь Николаевич

Родился в 1926 году. В годы войны прошел через концентрационный лагерь Хильберг. После освобождения вернулся в СССР, где работал механиком-наладчиком станков.

Из выступления на Минской конференции бывших узников концлагерей фашистской Германии

Прошло не одно десятилетие, как закончилась Великая Отечественная война и отгремели победные залпы. Выросло поколение, знающее о войне лишь по книгам, кинофильмам да скупым рассказам своих отцов и дедов.
О том грозном, всеразрушающем, но героическом периоде жизни старшего поколения написаны книги, аргументированные статьи с цифровыми выкладками. Все это имеет огромную ценность, особенно в нынешние дни, когда находятся «правдолюбы», пытающиеся переписать историю, пересмотреть итоги Отечественной войны и значение победы над гитлеровской Германией. Мало того, стремятся обелить проявление национализма, считая его патриотическим чувством. А по моему твердому убеждению, национализм — родной брат фашизма, который несет человечеству унижения, издевательства, насилие и смерть.
Так вот, я, как бывший малолетний узник фашистских концлагерей, не вдаваясь в философские рассуждения, хочу рассказать немного о том, как жилось за колючей проволокой у нацистов, а выводы уже делайте сами.
Нас убивал фашизм
В нашем мужском бараке находилось пятьдесят-шестьдесят мальчиков в возрасте от 7 до 15 лет. Нам, несовершеннолетним, никаких послаблений не полагалось. Жили по общим лагерным законам и правилам. Вот только норма питания была другая — наполовину меньше, чем у взрослых узников. Мы постоянно хотели есть. От недоедания, а вернее, от голода теряли силенки. Не проходило дня, чтобы пацаны не умирали от истощения и болезней, от побоев надзирателей и несчастных случаев на работе, от пули «развлекающегося» конвоира и «медицинских» опытов. Мертвых уносила «похоронная» команда, подселяли из «резерва» таких же истощенных и бесправных бедолаг, как мы, так что количество жильцов барака оставалось постоянным.
Нас не освобождали от построений на аппельплаце, там нас считали и пересчитывали, наказывали и определяли на работу. В любую погоду, в любое время суток по команде надзирателя должны без промедления выйти из барака и занять свое место, стоять ровнехонько, не разговаривая и не шевелясь ждать прихода лагерного начальства, которое решало судьбу заключенных, в том числе и нас, малолетних рабов. Держали на аппеле порой по несколько часов. Мальчики часто теряли сознание. Нам, «взрослым», четырнадцатилетним мальчишкам, тоже было нелегко выстоять и дождаться команды: «В барак марш!»
Однажды старший надзиратель Густав приказал выйти всем из барака и построиться на аппельплаце. Моросил осенний дождь, даже не дождь, а какая‑то водяная пыль. Она обволакивала пеленой, забиралась за ворот полосатой тонкой куртки, отбирала последнее тепло истощенных мальчишеских тел. Несмотря на запрет нарушать ряды, мы сбились в кучу, казалось, что так, сообща, чуточку теплее, да и ослабевших, больных пацанов легче поддерживать. Густав орал, щедро раздавал зуботычины и оплеухи, требовал соблюдать ряды, чтобы бауэру, прихода которого ожидали, было удобно выбирать работников в свое хозяйство, чтобы он не ошибся и хорошо разглядел тех, кого берет на свое содержание. Какое содержание? Миска жидкой похлебки, кусочек полутравяного хлеба за работу от зари до зари, ночлег — в загоне с овцами или в ­сарае-телятнике.
Но каждый из мальчиков хотел, чтобы его выбрали. Своим детским умом понимали, что любая работа у бауэра — это все‑таки шанс не умереть от голода, это в несколько раз лучше, чем работа в гальваническом цехе или в цехе расфасовки пороха, где пороховая пыль забивает легкие, надолго въедается в тело, где от удушья теряешь сознание. А в огороде или в поле всегда можно ухитриться сгрызть морковочку, сжевать листок капусты или горсть зерна из колосков пшеницы. Ну, а если отправят чистить свинарник, то это равносильно походу в столовую! Откормленные свиньи не все съедали, в их корытах оставалась какая‑то часть месива. Мы его выгребали руками и ели. Если немец, надсмотрщик за свинарником, замечал такое «воровство», наказания не миновать. Били нещадно, драли за уши, стегали ремнем и, что хуже всего, лишали полагавшегося обеда, мол, уже поел! Обед раздавали в подсобке ровно в два часа дня, ни минутой раньше, ни минутой позже. Конечно же, к обеду никто никогда не опаздывал, голодный желудок отсчитывал время лучше швейцарских часов. А вот если кто‑то из ребят осмеливался появиться в «столовой» раньше, за это наказывали. «Провинившегося» голодного пацаненка либо выгоняли из «столовой», либо ставили с пустой миской в руках неподалеку от раздачи еды. Такое издевательство над голодным ребенком могли придумать только сытые нелюди-фашисты.
Так нас, истощенных, умирающих от голода и болезней, приучали к немецкому порядку и пунктуальности. Нам постоянно твердили, что мы — никто и ничто, просто биологическая масса, и с нами можно обращаться так, как заблагорассудится любому немцу. К нам, детям, не было никакой жалости, никакого сострадания, никакого сочувствия.
Вот и в тот слякотный день продержали нас на аппеле часа два. Бауэр Шварцман, приехавший за работниками, не торопился покидать теплый кабинет коменданта лагеря. Какое ему дело до вымокших и продрогших детей, без приказа никуда не уйдут, будут стоять столько, сколько потребуется.
Наконец, раскрасневшийся от тепла и чашечки кофе с коньяком, в непромокаемом плаще с капюшоном, в добротных ботинках, бауэр приступил к отбору работников. Он медленно шел вдоль шеренги дрожащих мальчиков. Выставленным «товаром» остался недоволен — тощие заморыши, больше съедят, чем наработают. И все же отобрал с десяток ребят. А отбор проходил так. Шварцман останавливался перед «кандидатом» в работники. Внимательно его рассматривал. Велел открыть рот — не цинготник ли, показать руки — нет ли язв и экземы. Если осмотр устраивал его, тыкал тростью в грудь мальчика, оборачивался к сопровождавшему его надзирателю, коротко бросал: «Беру» и шел дальше. Надзиратель приказывал «счастливчику» выйти из шеренги, отмечал в своем списке личный номер ребенка.
У нас, малолетних узников, не было ни имени, ни фамилии, их заменял номер, полученный при регистрации. У каждого на куртке был пришит лоскуток с личным номером, его следовало запомнить. Раньше выдавали деревянные бирки с номерами. Но дети часто их теряли, а малыши, играя, обменивались бирками, что вносило изрядную путаницу. Случалось, что бирка умершего оставалась на шее живого пацана, и ему как «мертвому» уже не полагалось никакой еды. К тому же шестилетки не могли запомнить свои номера, не могли их назвать при перекличках, а лоскуток с крупно написанными цифрами облегчал и ускорял работу надзирателя или конвоиров.
Шварцман, не набрав нужного количества работников, вторично пошел вдоль шеренги. Остановился напротив меня. Ткнул тростью: «Гут. Беру и этого». Я вышел из шеренги, назвал свой номер. Вместе со мной шагнул и Сережа Иванов, мой ровесник, друг и сосед по нарам. Он понимал, что если попадет в число отбракованных, то душегубки и крематория ему не миновать. А жить хочется даже тогда, когда душит мучительный, изнуряющий кашель и часто идет горлом кровь. Он назвал свой номер и стал рядом. Надзиратель заорал:
— А ты, дохляк, куда? Тебя не вызывали.
— Я добровольно хочу на сельскохозяйственные работы к господину бауэру.
Он умоляюще посмотрел на Шварцмана своими прекрасными синими глазами, — только они напоминали о прежнем веселом и гордом Сережке, лучшем ученике нашего Ивановского ремесленного училища.
— Господин хороший, возьмите меня. Пожалуйста, возьмите. Я не хочу в крематорий…
Бауэр хмыкнул и с издевкой спросил:
— А на Французскую Ривьеру не желаешь?
Сережа попытался поддержать глупую шутку сытого ­немца:
— Нет, господин, не желаю. Туда далеко. К вам ближе. Возьмите… Пожалуйста, возьмите.
— Возьмите, возьмите… — передразнил Сережу бауэр. Он был в хорошем настроении и продолжал куражиться. — Ближе всего для тебя не я, а крематорий, — он оценивающе посмотрел на худенького Сережу. — Хотя и в крематории от тебя пользы мало — кожа да кости. Возьмите… А что ты такого умеешь делать, чтобы я тебя взял?
Надзиратель Густав улыбался и похохатывал, ему нравились «остроумные» шутки бауэра. Сережа серьезно, с каким‑то взрослым достоинством ответил:
— Я очень хорошо рисую. Умею делать красивые шкатулки, плести из соломки ажурные коробочки и рамочки, вырезать медальоны…
Шварцман перебил его:
— Ну и зачем мне твои самоделки? Мне сын прислал из Петергофа шкатулки с янтарем, с серебряными княжескими вензелями. Ими пользовались еще придворные Екатерины II, нашей великой соотечественницы. Вот это красота! А ты: коробочки, рамочки… Уйди! Не путайся под ногами, дохляк! — Шварцман наотмашь ударил Сережу тяжелой тростью.
Сережа рухнул на мокрые плиты аппельплаца, попытался встать, но сил не хватило. У него хлынула кровь горлом. Я бросился к нему, чтобы помочь, чтобы не захлебнулся мой друг кровью. Надзиратель рявкнул: «Стоять!» А бауэр без слов огрел меня своей увесистой тростью, словно рабскую печать поставил на моих костлявых плечах. Ударил еще, чтобы я уяснил, кто хозяин моей жизни.
Густав приказал нам, двенадцати мальчикам, отныне работникам бауэра Шварцмана, построиться отдельно, стоять смирно, а остальным отдал долгожданную команду: «В барак марш!»
Бауэр и надзиратель ушли в канцелярию оформлять документы на нас, ведь во всем должен соблюдаться немецкий порядок!
Мертвый Сережа остался лежать под дождем. Крупные капли, как материнские слезы, смывали кровь с его лица и растекались алой лужицей по серым плитам аппельплаца.
Сережу Иванова вычеркнули из списков живых. Нет его имени и среди мертвых. Многие документы лагеря пропали. Может быть, их уничтожили сами немцы при бегстве, может, они сгорели при бомбежках. Где могила Сережи — неизвестно. Если его тело сбросили в общий могильный ров, то на таких захоронениях имена не указывались, там только таблички с цифрами количества погребенных — 300, 500, 800… Если он ушел дымом крематория, то на небесах памятников тоже не ставят.
Сколько же имен кануло в безвестность! Сколько жизней загублено! Среди них жизнь красивого, веселого и талантливого Сережи Иванова, четырнадцатилетнего мальчика из Ивановского ремесленного училища, малолетнего узника Хильбергского концентрационного лагеря. Его убил фашизм.

г. Иваново
Российская Федерация
Май 2007 г.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *