Выжить

Захарова (Пилипенко) Мария Осиповна

Родилась в 1927 году. В годы войны прошла через концентрационные лагеря Магдебурга, Энцесфельд (Австрия). После освобождения вернулась в СССР, где работала служащей.

…Мы, несовершеннолетние девчонки из Славуты, что в Хмельницкой области Украины, не расставались с августа 1943 года, с первого дня, когда немцы насильно увезли нас из родного города на работу в Германию. Если и приходилось работать в разных местах, возвращались в один лагерь и в один барак, спали рядом на голых нарах. Чтобы было теплее, кооперировались — собирали несколько одеял и забирались с головой в «шалашики», дыханием согревали друг друга, делились кусочком раздобытого хлебушка. Вместе оказались и в Австрии, в лагере Энцесфельд, куда привезли из Маг­дебурга.
И вот расстаемся — Иру Агееву, Раю Подольскую и Женю Хвостикову купил бауэр для работы в своем хозяйстве, а меня, Дашу Прихотько и Катю Титову определили работать на пороховую фабрику (филиал военного завода).
О фабрике говорили, что это ад. Там такие условия труда, что редко кто выдерживал более двух месяцев работы.
Среди девчонок я считалась наиболее сильной физически, самой сдержанной эмоционально, плакала редко. Это соответствовало действительности — такой уж характер заложила природа.
Сколько себя помню, всегда занималась спортом — играла в волейбол, теннис, гоняла с мальчишками футбольный мяч, бегала кроссы. Спорт дисциплинирует и закаляет. В классе была самой высокой, на построениях стояла в начале правого фланга. Телосложением и ростом я обязана своему отцу, Осипу Ивановичу Пилипенко. А вот мама моя — маленькая росточком, такая хлопотунья непоседливая.
За время жизни-существования в немецких лагерях при их «разносолах» остался от меня только скелет, завернутый в платье, да упрямство — выиграть, победить. Раньше это касалось спортивных соревнований, многокилометровых забегов, различных школьных конкурсов, а здесь, за многорядной колючей проволокой, в душных бараках и цехах, шла борьба за жизнь — выжить, дождаться нашей, советской победы, освобождения, чтобы вернуться в свой светлый дом на берегу быстрой Горыни, обнять родителей, наесться досыта и выспаться, не вздрагивая от каждого шороха и стука. А потом — жить, жить, жить!..
Как ни сдерживалась, как ни крепилась, но при прощании с девочками расплакалась. Не в три ручья, как Рая, но порядком пролила слез. Неизвестно, свидимся ли когда‑нибудь, уцелеем ли в этой фашистской мясорубке.
Купленных работниц немец-хозяин усадил в открытый, слегка помятый автомобиль и гордо отбыл в свои владения. А меня, Дарью и Катю отвели на работу, в цех по расфасовке пороха. Что предстояло здесь делать — не знали. Пришли, осмотрелись. Снарядов, гранат, бомб нет, значит, начинять порохом ничего не будем и грузить, отвозить что‑либо не придется. Подошедший к нам мастер объяснил, что нужно отмеривать порционным стаканчиком порох и высыпать его в кармашки ленты, движущейся по конвейеру.
Поначалу мы обрадовались — вот это работенка! Ни беготни, ни суеты, стой на одном месте, приноровись к ритму движущегося конвейера да шевели руками, — и все дела! Но уже через 15‑20 минут работы стали чихать и покашливать, запершило в горле, заслезились глаза, а во рту появился сладковато-горький привкус, хотя ни сладкого, ни горького не ели. С чего бы это?
В цехе стояла пелена тумана, мельчайшие частицы пороха плавали в воздухе. Он оседал на одежду, на руки, на лицо. Вентиляция работала плохо, потому дышалось трудно. Никаких защитных средств нам не выдали — ни респираторов, ни перчаток, ни фартуков, ни шапочек. Однако порекомендовали сделать трехслойную марлевую повязку, чтобы прикрыть нос и рот. Но она была бесполезной, не защищала, и пороховая пыль проникала в легкие.
Маленькая росточком и худенькая Катя уже через неделю работы начала надсадно кашлять. Она таяла, на глазах погибала. Я осмелилась обратиться к мастеру цеха с просьбой, чтобы он поставил Катю на другую работу, перевел в другое, менее вредное место, где нет этого ужасного, всюду проникающего пороха.
Мастер дослушал мою просьбу до конца, усмехнулся:
— И куда прикажешь перевести фрейлин Катрин? В контору фабрики бумажки перекладывать? В курьеры — пакеты разносить? Так эти места давно заняты. Там работают красавицы получше вас, худышек. Разговор окончен, иди, работай.
Я не сдавалась и упрямо продолжала:
— А может, на склад упаковки? Она справится. Она хоть и невысокая, но ловкая…
— Чего захотела? — перебил меня мастер. — Там работают немецкие женщины, жены храбрых солдат фюрера. Все, Мария, разговор окончен. Иди, иди, а то скажу начальнику, что ты отлыниваешь от работы, накажет.
С переводом Кати ничего не получилось. Кто пойдет навстречу остарбайтерам? Мы же никто, рабы, остарбайтеры, и этим все сказано.
Каторжная работа отнимала здоровье. Слабели с каждым днем, а работали по 12 часов в смену. Катюша температурила, постоянно кашляла, задыхалась. Она с трудом ходила на работу, а после смены мы ее под руки отводили в барак. Чтобы она хоть немного прополоскала горло от осевшей там пороховой пыли, мы отдавали ей свою порцию горячего слабого чая, делились едой. В короткий обеденный перерыв выводили Катю из цеха во дворик фабрики, усаживали в безветренный уголок, укрывали куртками, чтобы она отдохнула и чуточку отдышалась.
Наши заботы и старания мало помогали. Катя нуждалась в серьезном лечении, а его никто не собирался предоставлять. Через полтора месяца работы в фасовочном цехе пороховой фабрики Кати не стало. Она умерла в неполные семнадцать лет. Похоронили Катю на фабричном кладбище в общей могиле погибших от болезней, побоев и аварий. Даже на отдельную могилку не нашлось места русской девочке Кате Титовой…
В воскресные дни фабрика чаще всего не работала. У нас был выходной. С разрешения дежурного мы с Дашей шли на кладбище. Цветов у нас не было, потому на братскую могилу, где нашла вечный покой наша подруга, трудолюбивая, добрая и послушная Катюша-чижик, клали веточки можжевельника. Молча стояли у могильной насыпи с фанерной табличкой вместо креста. На табличке фамилий не писали, только указывали номер сектора, могилы и количество погребенных. Мучила мысль, как скажем Евдокии Ефимовне, Катиной маме, что ее дочь навсегда осталась в австрийской земле? Конечно, если к тому времени останемся в живых и дождемся освобождения. А оно, освобождение, такое долгожданное, приближалось. Мы знали, что войска Красной Армии с боями теснят гитлеровцев с территории Чехословакии, а это по соседству с нами.
Военный завод и пороховая фабрика продолжали работать и поставлять свою смертоносную продукцию. В лагерных бараках, обнесенных колючей проволокой, тоже продолжалась жизнь. Своя, барачная, с дележкой еды, перебранками, а то и драками. Здесь не существовало тех строгостей, какие были в лагерях, где нам довелось побывать. И не потому, что лагерь (или его часть) стал называться трудовым, а не концентрационным. Несколько иным стал общий настрой лагерного начальства и общий состав обитателей.
Женщины, загнанные в замкнутое пространство, были разными по возрасту, уровню образования, бывшему образу жизни. В нашем бараке преобладали воровки и аферистки. Это сказывалось на барачной жизни и даже как‑то снижало власть надзирательницы и ее помощниц. И хотя мы все — невольницы, верховодили в бараке воровки. У них был свой воровской жаргон, существовали неписаные, но обязательные к выполнению воровские законы, соблюдение воровских «рангов». Почему‑то здесь они не носили обязательных винкелей, указывающих на их принадлежность к криминальному миру, что было обязательным в других лагерях. Почему? Игра нацистов в равноправие?
На заводе и на фабрике рецидивистки работали наравне со всеми, беспрекословно выполняли все задания и указания старшего рабочего-немца, бригадира, мастера. А вот в бараке вели себя по‑иному — нагло, нахально и дерзко. Позволяли себе издеваться, унижать, а то и бить более слабых. Они часто отбирали у них хлеб, который нам выдавали на неделю куском в 600‑700 граммов. Заставляли вместо себя убирать барак, мыть туалет, и эти бедолаги безропотно подчинялись, не жаловались. Надзирательница и ее помощницы почему‑то «не замечали» выходок и отвратительного поведения уркаганок, таких же подневольных, загнанных за колючую проволоку, как и все обитательницы барака. Боялись? Получали «подарки»? Но, видимо, все‑таки что‑то удерживало надзирательницу от принятия строгих мер. Парадокс — наказывала затюканных!
Нас с Дашуткой воровки не мордовали. Не потому, что мы в бараке были самые юные и «дохленькие». Это в расчет никогда не бралось. Мы сумели защититься при первой же попытке урок подчинить нас себе. Как обычно, когда лагерная раздатчица хлеба и сопровождавшие ее надзирательница и охранник ушли из барака, «атаманша» приступила к сбору хлебной «дани». По ее требованию женщины отдавали кто четверть, кто — половинку, а у кого‑то она отбирала за «долги» весь недельный кусок хлеба. Потребовала и у нас «взнос» за двоих — полную пайку хлеба! Мы твердо сказали, что не отдадим даже крошки своего хлеба. Если же она попытается отобрать хлеб силой, то… взорвем барак гранатами. И мы медленно достали «гранаты» из карманов, подняли их над головой. Это были круглые небольшие блестящие коробочки, которые мы подобрали около литейного цеха. Их назначения мы не знали, приспособили по своему усмотрению: хранили в них нитки, булавки, огрызки карандашей и несколько красивых камешков, которые нам подарила Катя.
Эффект получился внушительный. И, чтобы закрепить его и придать силу нашей угрозе, я сказала «атаманше»:
— Считаю до трех, если ты не уползешь в свой угол, мы швырнем гранаты.
А Дашка добавила:
— Разнесем и тебя, и этот вонючий клоповник! — и для убедительности наших намерений поднесла зажженную спичку к баночке, крикнула — Ложись! Кидаем!
Женщины, где стояли, там и рухнули, а «атаманша» с воплями: «Спасите! Убивают!» опрометью выскочила из барака. Куда только ее напускная медлительность подевалась? На ее крик в барак вбежал охранник и, не разобравшись, что произошло, дал длинную автоматную очередь в потолок. Тут и мы с Дарьей шлепнулись на пол, прикрыли головы руками, потому что пуля не разбирает, кто прав, кто виноват.
«Атаманша», заикаясь, пыталась что‑то втолковать надзирательнице, показывала на меня и Дашу: «Они, они… хотели всех взорвать…» В результате начался повальный обыск или, как говорили урки-невольницы, «великий шмон». Конечно, никаких несуществующих гранат не нашли, но зато обнаружили тайник «атаманши» с несколькими золотыми перстнями и браслетом филигранной работы. Надзирательница с явным удовольствием влепила увесистую затрещину «атаманше» и конфисковала, положила в карман форменной куртки воровской золотой запас. Приказала убрать барак, увела с собой «атаманшу». Больше мы ее не видели.
В бараке поборы, унижения и издевательства не прекратились, но стали реже. Нас они не касались, решили, что этих «русских» лучше не трогать. Лагерная охрана после нашего «гранатометания» усилила наблюдение и стала чаще заходить в барак, стараясь появляться внезапно. Вообще, немцы в ­последнее время заметно заволновались. И было от чего. Все явственнее доносился рокот приближавшегося фронта. Ночное небо горело заревом далеких артиллерийских всполохов.
Мы продолжали работать в расфасовочном цехе. Слабели, кашляли, болели, но не жаловались. Наоборот, старались скрыть свое недомогание, так как боялись, что нас могут отправить в другой лагерь на лечение, как поступили с большой группой больных из лазарета. Их погрузили в машины и под вооруженной охраной увезли «лечить» — расстреляли где‑то в горах. Мы не хотели такой участи.
Лагерь Энцесфельд находился в 16‑18 километрах от Вены, и мы надеялись дождаться прихода Красной Армии. А о том, что произойдет это скоро, догадывались. Немцы нервничали, готовились к эвакуации, в крытых грузовых машинах вывозили какое‑то оборудование. Работу в цехах прекратили и нас из лагеря не выпускали. По лагерю прошел слух, что здания завода и пороховой фабрики заминированы, заложено несколько мин по периметру лагеря. В любой момент все может взлететь на воздух, и мы в том числе. Было очень страшно.
Наверное, так бы и произошло. Но немцы не успели совершить свое злодеяние, им помешали наши воины. Группа саперов обесточила рубильники, а оставленных смертников-подрывников ликвидировала.
24 апреля 1945 года мы, похожие на привидения, но счастливые, висели гроздьями на солдатах, наших, родных освободителях, распахнувших ворота лагеря, даровавших нам свободу и жизнь. Мы рыдали и смеялись! Мы выжили! Скоро домой!
Но оказалось, что ни завтра, ни послезавтра путь на Родину не начнется. Вслед за солдатами-фронтовиками в лагере появились военные-особисты. Они выставили охрану и рекомендовали всем оставаться в лагере, сказали, что через несколько дней за нами придут машины и отвезут в общий лагерь всех освобожденных узников, а оттуда в плановом и организованном порядке, после соответствующей проверки и выдачи документов отправят по месту жительства, откуда были вывезены немцами. Все вроде бы правильно, но сколько времени протянется проверка и когда подойдет очередь отправки? Ведь гитлеровцами вывезены тысячи и тысячи узников, жителей многих стран Европы и родной для нас Советской страны. И мы, законопослушные, остались в лагере, в тех же бараках, но уже под охраной своих военных.
Нам выдали продукты из заводских складов. Запасливые немцы не успели их ни вывезти, ни уничтожить. Впервые за все время пребывания в неволе я ела мясную тушенку, сгущенное молоко и пила нормально заваренный чай вприкуску с крепким кусковым сахаром, подаренным нашими солдатами. Старшина, выдававший нам эти деликатесы, по‑отцовски предупреждал изголодавшихся людей, чтобы сразу помногу не ели, а то на пороге скорой победы можно «сыграть в ящик».
Особисты сдержали слово. Дней через пять пришла за бывшими лагерниками колонна военных грузовых машин, нас увезли в Чехословакию, под город Брно. Здесь всех «рассортировали» по странам. Иностранцев вскоре забрали представители Международного движения Красного Креста и без особых проволочек отправили по домам. А вот нас, советских, все проверяли и проверяли.
Проживали мы в пригородных двухэтажных домах. Спали на отдельных кроватях с простынями, подушками и хорошими новыми одеялами. Нам казалось, что попали в рай — чисто, сытно, никто не бьет, не понукает! По территории лагеря передвигались беспрепятственно, знакомились, общались. Во дворе (все же огороженном) был установлен громкоговоритель. Звучала наша, советская музыка, передавали московские вести и различные лагерные объявления. Выдавали продукты, правда, вместо тушенки и сгущенки — крупа перловая и пшенная, говяжий жир. Готовили еду сами, по своему вкусу и умению. Вроде бы все хорошо, на свободе, но домой почему‑то не пускают.
Утром 9 мая переполошились, такая стрельба началась, что спросонку подумали — это немцы прорвались и захватили городок. Но стреляли наши военные — закончилась война! Гитлеровская Германия капитулировала! Радости, ликованию и счастью не было предела. С этого дня участились отправки на Родину.
Подобралась группа вывезенных с Украины. Нам выдали соответствующие документы, обеспечили проездными билетами, и, наконец, мы тронулись в путь. До Бреста доехали пассажирским поездом. Здесь прошли быструю пограничную проверку, а дальше каждый добирался домой, как мог.
С Дашей мы не расставались. Вместе в конце сорок пятого приехали в Славуту, встретились со своими постаревшими мамами, которые не раз оплакивали нас, считая погибшими в Германии. А мы выжили! Прошли такую закалку в аду фашистской неволи, что житейские невзгоды казались мелочью.
Мы не потеряли человеческого достоинства, не озлобились, хотя на родине нас часто презрительно называли ненадежными элементами, позорящими звание гражданина страны Советов, а то и врагами народа. Какие враги?! Несовершеннолетние девочки, брошенные за колючую проволоку, оказавшиеся в полной власти зверья в мундирах со свастикой и, всем смертям назло, выжившие? В этом наша измена Родине, о которой тосковали, встречу с которой ждали? А сколько наших подруг, сверстниц погибло и осталось в безымянных могилах чужой страны! Сколько судеб и жизней исковеркано…
Мы не смогли учиться, как это делали наши ровесники, которым повезло — они жили на советской территории, а не в оккупации, не в фашистских концлагерях. Многие бывшие узники так и остались с довоенным начальным или неполным средним образованием. У них не было ни специальности, ни нормальных документов. Вместо паспорта — временное удостоверение личности. По его предъявлению в любом отделе кадров приходилось объяснять, почему он выдан.
Мы перед Родиной чище чистого! И доказали это своим трудом. У меня стаж более сорока лет. Множество наград и похвальных грамот, спортивных медалей и дипломов. И я счастлива, что живу в стране, имя которой — Россия!
Пишу эти воспоминания во имя памяти погибших в гитлеровских концлагерях и гетто, убитых в пыточных камерах, умерщвленных голодом и непосильным трудом; пишу для того, чтобы идущее за нами поколение берегло Родину от коричневой чумы фашизма, не позволило возродиться нацизму и бесчеловечности, чтобы ценило жизнь и свободу, дарованную победой над гитлеризмом.

г. Кяхта
Российская Федерация
Июнь 1999 г.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *